Что, вероятнее всего, происходит с сознанием после смерти?

Вопрос о том, что происходит с сознанием после смерти, довольно легко испортить ещё до того, как началось собственно исследование, потому что почти всегда ответ незаметно содержится уже в исходной картине мира. Если человек является последовательным материалистом, рассуждение выглядит примерно так: сознание зависит от мозга, мозг прекращает работать, следовательно, сознание исчезает. Если человек религиозен, схема оказывается зеркальной: тело умирает, но человек не сводится к телу, следовательно, нечто, называемое душой, продолжает существование. В обоих случаях между наблюдаемым фактом и окончательным ответом о природе реальности делается дополнительный шаг, который обычно даже не замечают.

Первый факт при этом спорным как раз почти не является. Всё известное нам человеческое сознание чрезвычайно тесно связано с мозгом. Повреждение мозга способно изменить память, речь, темперамент, способность узнавать близких, сексуальное поведение, чувство собственного тела, моральные оценки, уровень агрессии, способность испытывать удовольствие или страх. При нейродегенеративных заболеваниях может постепенно разрушаться именно тот человек, которого окружающие знали десятилетиями, хотя организм ещё продолжает жить. Наркоз способен достаточно надёжно выключить переживаемый мир, психоактивное вещество — радикально изменить его, электрическая стимуляция определённых участков мозга — вызвать очень специфические ощущения. Поэтому отрицать зависимость человеческой психики от мозга можно только ценой отрицания огромного массива медицины и нейронаук.

Однако из положения «обычное человеческое сознание зависит от функционирования мозга» логически всё-таки не следует без дополнительной посылки положение «сознание по своей природе полностью производится мозгом и никакой субъективности вне данной биологической организации быть в принципе не может». Возможно, именно так всё и устроено. Более того, если исходить исключительно из наиболее экономного прочтения доступных данных, это сегодня остаётся сильнейшей рабочей гипотезой. Но это уже гипотеза о том, что такое сознание вообще, а не просто наблюдение о том, что происходит с психикой при поражении мозга. И если мы хотим действительно исследовать вопрос, а не закончить его заранее, эту границу придётся сохранить.

Ровно такая же граница необходима и с противоположной стороны. Околосмертное переживание не является доказательством загробной жизни. Сон об умершем родственнике не означает, что родственник приходил из мира мёртвых. Необычайно точное совпадение не доказывает нарушения причинности. Если случайно извлечённая карта Таро или гексаграмма китайской «Книги перемен» неожиданно точно попадает в происходящий с человеком внутренний процесс, это ещё не превращает оракул в средство связи с метафизической реальностью. Здесь мне кажется полезным всё время различать несколько уровней. ФАКТ — то, что мы действительно наблюдаем или достаточно надёжно регистрируем. ПЕРЕЖИВАНИЕ — то, что человек реально испытал и о чём сообщает, независимо от того, как это объяснять. ИНТЕРПРЕТАЦИЯ — наше объяснение происхождения переживания. СИМВОЛИЧЕСКАЯ ГИПОТЕЗА — попытка понять его значение, не утверждая, что символ является буквальным описанием мира. МЕТАФИЗИЧЕСКАЯ ГИПОТЕЗА — уже утверждение о том, как устроена сама реальность. И наконец, НЕИЗВЕСТНО — категория, которой в этом вопросе придётся пользоваться значительно чаще, чем хотелось бы.

Сначала надо понять, что именно в нас умирает

Когда человек спрашивает: «останусь ли я после смерти?», слово «я» кажется чем-то само собой разумеющимся. На самом деле в нём спрятано множество различных систем. Есть тело и ощущение тела; есть автобиографическая память; характер; привычки; система желаний; социальная идентичность; профессия; имя; отношения с другими людьми; внутренняя речь, которой мы целый день комментируем сами себе происходящее; есть образ собственной жизни как последовательной истории. Есть более элементарное ощущение: «я нахожусь здесь», «это происходит со мной». Наконец, если постепенно отнимать всё перечисленное, остаётся совсем трудный вопрос: является ли сама способность переживать ещё одной функцией такого рода или она представляет собой нечто более фундаментальное.

Это различие кажется мне центральным, потому что даже гипотетическое сохранение сознания после смерти вовсе не обязано означать сохранение личности. Мы слишком легко воображаем посмертное существование как продолжение сегодняшней биографии в другой декорации: я всё ещё знаю своё имя, помню детство, узнаю жену, родителей и друзей, сохраняю темперамент, чувство юмора и привычные интересы, только почему-то больше не имею физического тела. Но практически всё перечисленное имеет чрезвычайно убедительные мозговые основания. Если человек утратил гиппокампальные структуры, он может утратить способность формировать новые воспоминания. Если разрушаются определённые корковые системы, он перестаёт узнавать лица. При фронтальных поражениях существенно меняется личность. Поэтому полное сохранение биографического человека после уничтожения мозга требует ответа на крайне неудобный вопрос: где именно после этого хранится вся информация, которую при жизни, судя по всему, обеспечивала нейронная система?

Отсюда появляется гораздо менее привычная возможность. Может быть, если сознание вообще способно каким-то образом продолжаться после смерти, сохраняется не вся человеческая конструкция, а более элементарная субъективность, тогда как биографическое эго частично или полностью распадается. Можно представить сохранение некоторого «я есть» без полного «я — Дмитрий, мне столько-то лет, у меня такая-то профессия, такой-то характер и такая-то история». Можно вообразить сохранение переживания при исчезновении привычной границы между «мной» и миром. Можно даже поставить более радикальный вопрос: не является ли сама отдельность индивидуального субъекта свойством именно мозгового способа организации сознания?

В юнгианском языке здесь можно было бы сказать, что смерть прежде всего угрожает эго — тому центру сознательной идентичности, который привык считать себя человеком целиком. Но даже если принять юнговское различение эго и Самости как психологически полезное, из этого совершенно не следует, что Самость является бессмертной субстанцией. Это уже был бы переход от психологии к метафизике.

Иными словами, прежде чем спрашивать о бессмертии, стоит разделить по меньшей мере три разных вопроса. Первый: сохраняется ли после смерти вообще какая-либо субъективность? Второй: если сохраняется, существует ли в ней отдельный центр опыта? Третий: если существует центр опыта, обладает ли он достаточной преемственностью памяти и личности, чтобы мы могли сказать, что это действительно тот же самый человек? Нередко все три вопроса смешивают в один, хотя ответы на них совершенно не обязаны совпадать.

Что происходит в процессе умирания

Смерть в массовом воображении похожа на выключатель: сердце остановилось, свет погас. С физиологической точки зрения всё значительно сложнее. Остановка эффективного кровообращения быстро нарушает доставку кислорода к мозгу, и обычное бодрствующее сознание, как правило, теряется в течение короткого времени, однако гибель различных клеток и прекращение различных мозговых процессов происходят не одновременно. Именно поэтому человека после остановки сердца иногда удаётся реанимировать. Между нормальным состоянием мозга и его окончательным необратимым разрушением существует переходная зона.

Это принципиально важно для разговора об околосмертных переживаниях. Почти все люди, способные затем рассказать о том, что происходило во время остановки сердца, по определению не находились в состоянии установленной смерти мозга. Они перенесли тяжёлую физиологическую катастрофу, иногда действительно клиническую остановку кровообращения, но мозг оказался способен восстановить работу настолько, чтобы человек снова обрёл сознание и память. В медицинских рекомендациях смерть по неврологическим критериям означает постоянную потерю функции мозга как целого, включая стволовые функции, с глубокой комой, отсутствием соответствующих рефлексов и самостоятельного дыхания; это качественно иное состояние, чем обратимая остановка сердца во время реанимации.

Причём именно вокруг этого различия в 2026 году возник довольно показательный научный спор. Сэм Парниа и его коллеги предложили называть определённый класс околосмертных состояний «воспоминаемыми переживаниями смерти», подчёркивая их своеобразную структуру и отличие от обычных сновидноподобных состояний. Исследователи из группы Шарлотты Марсьяль возразили, что такая терминология сама по себе рискует незаметно предположить то, что ещё требуется доказать: человек с обратимой остановкой сердца медицински не тождествен человеку с необратимой смертью мозга. Для нашего вопроса этот спор полезен как раз потому, что показывает: даже специалисты, серьёзно изучающие подобные переживания, расходятся не только в объяснении, но уже в том, как корректно обозначать сам предмет исследования.

Наиболее известной попыткой исследовать сознание во время остановки сердца проспективно, а не собирать впечатляющие истории задним числом, стала международная программа AWARE, название которой можно перевести как «осознание во время реанимации». Во второй крупной работе этой программы, опубликованной в 2023 году, изучались 567 случаев остановки сердца в больницах. Выжили 53 пациента, полноценные интервью удалось провести с 28, и 11 из этих 28 сообщали воспоминания или восприятия, которые авторы сочли совместимыми с некоторой формой сознательной активности во время или вблизи реанимации. У шести возникали особенно сложные переживания, включавшие такие мотивы, как отделение от обычной телесной перспективы, яркое внутреннее состояние или значимый обзор собственной жизни. Одновременно во время реанимации предпринимались попытки регистрировать электрическую активность мозга и предъявлять скрытые зрительные и звуковые стимулы. Никто не смог правильно назвать скрытое изображение; один человек узнал звуковой стимул. У части пациентов через десятки минут сердечно-лёгочной реанимации действительно появлялись относительно организованные электрические рисунки мозга, потенциально совместимые с восстановлением сложной нейронной деятельности.

Из этого исследования очень хотелось бы получить простой вывод, но его как раз нет. Нельзя сказать, что AWARE доказал существование сознания независимо от мозга: скрытые изображения не были распознаны, а временная привязка последующих воспоминаний к конкретному моменту реанимации остаётся чрезвычайно трудной. Более того, в критическом разборе данных обращалось внимание на то, что пациенты, у которых зарегистрировали наиболее интересные рисунки электрической активности, и пациенты, рассказавшие об околосмертных переживаниях, не обязательно были одними и теми же людьми. Поэтому соединять эти два результата в картину «электроэнцефалограмма показывает, как человек переживал смерть» было бы преждевременно.

Но нельзя сделать и противоположный вывод, будто исследование ничего не показало. Оно показывает, что остановка сердца и сердечно-лёгочная реанимация не являются нейрофизиологически однородной пустотой. Мозг в этом состоянии способен проходить через разные режимы работы, некоторые из которых могут быть значительно более организованными, чем ожидалось прежде. Это расширяет окно, внутри которого сложное переживание теоретически может возникнуть, но пока никак не переносит его за границу необратимой смерти мозга.

Ещё более эффектно выглядят исследования непосредственно умирающего мозга. В работе 2023 года у четырёх коматозных пациентов, умиравших после прекращения искусственной вентиляции лёгких, исследователи наблюдали мозговую электрическую активность. У двух из четырёх возникли кратковременные всплески высокочастотных колебаний и усиление связи между некоторыми областями мозга, включая задние корковые регионы, которые участвуют в сознательном восприятии. Здесь опять легко построить две противоположные сказки. Материалистическая сказка звучит так: «Вот и объяснение околосмертного опыта — перед смертью мозг устраивает последний фейерверк». Мистическая — так: «Вот доказательство того, что сознание сохраняется даже после смерти». Ни того, ни другого исследование не показывает. ФАКТ: перед окончательным прекращением мозговой деятельности у некоторых людей действительно возникают короткие периоды неожиданно организованной активности. ИНТЕРПРЕТАЦИЯ: возможно, они участвуют в формировании интенсивного последнего опыта. НЕИЗВЕСТНО: было ли в этих конкретных случаях вообще какое-либо переживание, потому что сообщить об этом пациенты уже не могли.

Насколько далеко сегодня продвинулось обычное нейробиологическое объяснение

В 2025 году в Nature Reviews Neurology была опубликована наиболее систематическая на сегодняшний день нейробиологическая модель околосмертных переживаний. Её сила как раз в том, что авторы не пытаются найти одну волшебную причину, которая объяснила бы и тоннель, и свет, и умерших родственников. Они рассматривают умирание как каскад одновременно происходящих изменений: падение кровоснабжения мозга, недостаток кислорода, накопление углекислого газа и изменение кислотности, повышение возбудимости некоторых нервных клеток, нарушение нормальной работы нейромедиаторных систем, изменение интеграции телесных сигналов, ослабление внешнего сенсорного потока и усиление роли внутренних ожиданий и памяти.

С этой точки зрения множество известных компонентов околосмертного опыта вполне могут иметь обычные мозговые механизмы. Например, наше ощущение «я нахожусь именно здесь, внутри этого тела» не является непосредственным знанием души о своём местонахождении. Оно постоянно собирается мозгом из зрительной, вестибулярной, тактильной и проприоцептивной информации. При нарушении интеграции этих систем возможны аутоскопические феномены, ощущение нахождения вне тела и даже восприятие собственного тела с внешней точки зрения. Такие состояния известны при поражениях и стимуляции височно-теменных областей мозга и поэтому сами по себе не требуют действительного отделения сознания от тела. Обзор 2025 года включает эти механизмы в общую модель околосмертного опыта.

Другая часть объяснения касается того, каким образом мозг вообще строит воспринимаемую реальность. Мы не пассивно получаем готовый мир через органы чувств; мозг непрерывно формирует предположения о том, что происходит вокруг и внутри нас, а поступающие сигналы эти предположения исправляют. Если сенсорный поток резко обедняется, как это может происходить при тяжёлом нарушении кровоснабжения мозга, внутренние модели получают значительно большую свободу. В таком состоянии содержание памяти, фигуры привязанности, ожидания относительно смерти и глубоко укоренившиеся пространственные схемы потенциально могут стать материалом самостоятельного переживаемого мира. Умершая мать, ощущение проводника, перемещение, пространство, которого физически вокруг человека нет, — всё это принципиально возможно получить без предположения о существовании внешнего загробного пространства.

Отдельную роль могут играть нейромедиаторные системы. Современная модель обращает внимание, в частности, на серотониновые механизмы: одни типы серотониновых рецепторов теоретически способны участвовать в снижении страха, другие — в зрительных и мистикоподобных феноменах. Глутаматная система тоже представляет интерес, поскольку кетамин, блокирующий рецепторы к N-метил-D-аспартату, способен вызывать удивительно близкие по форме состояния: человек может ощущать смерть собственного тела, отделение от него, попадание в совершенно иную область существования, исчезновение времени и привычного «я».

Психоделические состояния дают ещё один полезный материал. В них может резко меняться работа сети пассивного режима мозга — системы областей, особенно связанной с самореференцией и поддержанием привычной истории о себе; меняется согласованность между крупными мозговыми сетями, а граница между «мной» и окружающим миром иногда практически исчезает. В контролируемых исследованиях диметилтриптамин способен вызывать состояния, по ряду признаков напоминающие околосмертный опыт. Но отсюда совершенно не следует популярная легенда, будто в момент смерти человеческий мозг обязательно выбрасывает гигантское количество диметилтриптамина и именно этим всё объясняется. Доказательная база у такого утверждения слабая: сходство состояний есть, убедительно установленного универсального посмертного или предсмертного «выброса вещества смерти» у человека нет.

Наконец, существует проблема памяти, о которой в разговорах об околосмертном опыте иногда почти забывают. Человек рассказывает о своих переживаниях не во время остановки сердца, а после того, как его мозг восстановил достаточную деятельность. Поэтому рассказ потенциально может включать то, что происходило непосредственно перед потерей сознания, отдельные звуки и ощущения во время реанимации, сновидноподобные состояния, возникшие уже при возвращении кровоснабжения, а затем всё это может быть объединено памятью в одну последовательность. Это не означает, что человек сознательно выдумывает историю. Обычная память тоже реконструируется. Но именно из-за этого чрезвычайно трудно сказать: «вот этот конкретный фрагмент переживания возник именно на тридцатой секунде остановки кровообращения, когда состояние мозга было таким-то».

Если собрать всё это вместе, современная нейробиологическая контргипотеза становится весьма сильной. Нам уже не требуется считать тоннель загадкой, выход из тела прямым свидетельством души, а ощущение «реальнее реальности» чем-то принципиально необъяснимым. Очень многое в форме и содержании околосмертного опыта можно связать с известными или по крайней мере правдоподобными мозговыми механизмами.

Но здесь возникает другой вопрос, который нейрофизиологическое объяснение пока просто переносит на следующий уровень.

Допустим, мы однажды в совершенстве понимаем, почему недостаток кислорода, изменение серотониновой передачи и нарушение телесной интеграции создают ощущение тоннеля, умершей бабушки и выхода из тела. Тогда мы объяснили, почему переживание имеет именно такую структуру. Но почему нейронный процесс вообще сопровождается чем-либо переживаемым? Почему эти миллиарды электрохимических событий не просто происходят, совершенно никому не являясь?

Это и есть так называемая трудная проблема сознания. Она не является доказательством бессмертной души; вообще никакой конкретной метафизики из неё не следует. Возможно, будущая физикалистская теория решит её полностью. Однако на сегодняшний день нельзя сказать, что нейронаука располагает общепринятым объяснением самого факта субъективности. Показательно, что даже крупнейшее заранее согласованное экспериментальное столкновение двух известных нейронаучных теорий сознания — теории глобального нейронного рабочего пространства и теории интегрированной информации — опубликованное в Nature в 2025 году после исследования 256 участников, поставило под сомнение существенные предсказания обеих моделей, а не выбрало окончательного победителя.

Здесь важно не совершить обратную ошибку. То, что нейронаука пока не решила проблему сознания, не делает гипотезу посмертного существования более доказанной. Наличие дырки в одной теории не превращает автоматически другую теорию в истину. Из «мы не знаем, почему существует субъективность» не следует «значит субъективность существует вне мозга». Но становится несколько труднее утверждать, будто метафизический вопрос уже закрыт окончательно.

Самые неудобные аномалии

Отдельно стоит рассмотреть явления, на которые обычно ссылаются сторонники продолжения сознания после смерти. Здесь необходима особенно высокая планка доказательства, потому что единичная странная история почти ничего не значит. Человеческая память ошибается, свидетели передают друг другу информацию, невероятные совпадения статистически неизбежны в огромной популяции, а рассказ, который пересказывали двадцать лет, постепенно становится значительно аккуратнее исходного события. Поэтому интересны не истории, от которых идут мурашки по коже, а случаи, способные пережить попытку их разрушить.

Наиболее сильным доказательством в области околосмертных переживаний было бы многократное получение человеком специфической заранее скрытой информации в период, когда её невозможно было получить обычными органами чувств, при строгой фиксации физиологического состояния и исключении последующего информационного заражения. Именно поэтому эксперименты со скрытыми изображениями в программе AWARE настолько важны. Пока положительного воспроизводимого результата такого уровня нет. Отдельные рассказы о правильном восприятии реанимационных мероприятий могут быть интересными, иногда действительно трудно объяснимыми, но ретроспективное описание событий и заранее заданный эксперимент имеют совершенно разную доказательную силу.

Другой феномен — терминальная или парадоксальная ясность (люцидность). Иногда у человека с тяжёлой деменцией неожиданно возникает короткий период значительно более связного общения: он узнаёт родственников, произносит осмысленные фразы, может вспомнить людей или ситуации, хотя до этого долгое время производил впечатление почти полностью утратившего подобные способности. Если такой эпизод случается непосредственно перед смертью, говорят о терминальной ясности. Сам феномен настолько серьёзно воспринимается научным сообществом, что сейчас существуют программы его систематического исследования, однако качество исходных данных остаётся ограниченным: значительная часть материала основана на рассказах родственников и персонала, а нейрофизиологические записи непосредственно во время эпизода крайне редки. Исследования последних лет показывают также, что эпизоды неожиданной ясности бывают не только непосредственно перед смертью, что само по себе ослабляет слишком простую интерпретацию «душа освобождается из разрушенного мозга».

Особенно устойчивым классом явлений являются предсмертные сновидения и видения. Здесь речь не о случайной байке, а о целой области паллиативных исследований. Умирающие люди нередко сообщают о ярких встречах с умершими родственниками, ощущении подготовки к путешествию, присутствии кого-то пришедшего за ними или чрезвычайно реалистичных сновидениях. Систематический обзор 2022 года дал очень высокую частоту подобных сообщений в небольшой группе непосредственно опрошенных пациентов — 77 процентов, хотя авторы сами подчёркивали неоднородность исследований и ограниченный объём некоторых выборок. Более новый систематический обзор, опубликованный летом 2026 года, даёт существенно более осторожную общую оценку: как минимум примерно каждый пятый, а в среднем более четверти умирающих взрослых сообщает о подобных переживаниях; разброс результатов между исследованиями велик. Это хорошая иллюстрация того, почему с красивыми цифрами здесь стоит обращаться осторожно.

Что эти видения означают — уже совсем другой вопрос. ПЕРЕЖИВАНИЕ: человек действительно может видеть давно умершего отца и быть совершенно убеждённым, что отец находится рядом. ИНТЕРПРЕТАЦИЯ: в условиях приближения смерти активируются глубочайшие системы памяти и привязанности, а ослабление внешнего сенсорного контроля делает внутреннюю модель самостоятельным переживаемым миром. МЕТАФИЗИЧЕСКАЯ ГИПОТЕЗА: отец каким-то образом действительно присутствует и встречает умирающего. Первые два уровня имеют известные психологические аналоги. Третий пока не располагает независимым подтверждением. Но сам факт того, что психика перед смертью настолько часто организует опыт вокруг отношений, путешествия и встречи, остаётся чрезвычайно интересным независимо от метафизики.

Существуют и исследования детей, которые в раннем возрасте спонтанно рассказывают истории, интерпретируемые как воспоминания о предыдущей жизни. Наиболее известная программа такого рода десятилетиями ведётся в Университете Вирджинии, и в отдельных случаях действительно сообщаются довольно специфические совпадения между высказываниями ребёнка и биографией ранее умершего человека. Проблема состоит в том, что чрезвычайно трудно полностью исключить информационный контакт, влияние взрослых, культурные ожидания, поиск подходящего умершего уже после рассказа ребёнка и обычное статистическое совпадение. Поэтому даже наиболее интересные случаи пока разумнее считать аномалиями, требующими объяснения, а не доказательством реинкарнации. Даже если однажды будет строго доказано получение ребёнком информации, которой он обычным способом знать не мог, останется ещё следующий вопрос: почему именно реинкарнация, а не какой-то другой неизвестный механизм передачи информации?

То же относится и к исследованиям медиумизма. В некоторых работах использовались достаточно строгие схемы, при которых медиум не знал человека, для которого проводилось чтение, а оценка результатов происходила независимо; в таких условиях отдельные участники всё же показывали результаты выше случайного уровня. Но даже реальное обнаружение аномальной передачи информации ещё не означало бы доказанную беседу с умершим человеком. Сначала пришлось бы установить источник информации, возможность скрытых сенсорных каналов, устойчивость эффекта при независимых повторениях, и только потом переходить к онтологии. Разница между «мы получили статистически странный результат» и «личность пережила смерть и сообщила нам сведения» огромна.

Мой итог по этому блоку получается несколько неудобным для обеих сторон. Аномальные данные достаточно интересны, чтобы не объявлять гипотезу продолжения сознания априори бессмысленной; при этом они совершенно недостаточны, чтобы считать её сегодня лучшим объяснением совокупности фактов.

Сон как естественный эксперимент над устройством реальности

Сновидение интересно здесь не потому, что якобы позволяет путешествовать в иной мир, а потому, что оно показывает, насколько необычно вообще устроена субъективная реальность. Человек лежит в комнате, практически не воспринимает окружающее пространство, но внутри переживания возникает другой мир. В нём есть улицы, помещения, люди, расстояния, движение, иногда запахи, боль, страх и любовь. Более того, спящий обычно не думает: «сейчас мой мозг генерирует внутреннюю модель». Он принимает происходящее за внешний мир почти с той же естественностью, с которой сейчас принимает комнату вокруг себя.

Это означает довольно важную вещь: феноменальное пространство — пространство, в котором мы непосредственно себя переживаем, — не обязано просто копировать физическое пространство. Сознание способно существовать в мире, который в значительной степени построен изнутри. Из этого, разумеется, не следует, что смерть является сновидением или что после разрушения мозга остаётся бесконечный сон. Наоборот, известные нам сны сами имеют мозговые механизмы. Но сон разрушает интуицию, будто при отсутствии обычного внешнего сенсорного мира субъективно обязательно должна наступать «темнота».

То же относится к идентичности. Во сне человек способен находиться в месте, которого не существует, взаимодействовать с умершим человеком, иметь несколько иную биографию, иногда даже иной возраст и при этом не испытывать постоянного чувства логической ошибки. Сновидческое Я каким-то образом сохраняет достаточную непрерывность, чтобы переживание оставалось «моим», хотя существенные компоненты бодрствующей личности в нём уже изменены. Осознанное сновидение идёт ещё дальше: внутри автономного сновидческого мира внезапно возникает дополнительная позиция — понимание, что происходящее является сном. Это очень интересная аналогия для вопроса о том, может ли сохраняться наблюдение при изменении всей остальной структуры опыта.

Но здесь тоже есть популярное преувеличение, которое стоит убрать. Нередко говорят, будто за несколько секунд физического сна человек способен субъективно прожить годы. Хороших экспериментальных данных для такого колоссального растяжения времени нет. В исследованиях осознанных сновидений участники подавали заранее условленные сигналы движениями глаз и выполняли задания — например, считали или проходили определённое количество шагов. Субъективная длительность оказывалась в целом сопоставимой с бодрствованием, а двигательные задачи иногда даже занимали больше времени. Поэтому красивую идею о том, что последний миг мозговой активности способен превратиться для умирающего в субъективную вечность, можно оставить как умозрительную возможность, но сегодня это не научный вывод.

Психоделические состояния и глубокая медитация показывают другую сторону той же проблемы. Можно значительно уменьшить чувство отдельного Я, не уничтожив переживание полностью. Можно потерять привычную последовательность времени, не потеряв сознание. Можно испытывать состояние единства с окружающим, в котором разделение «субъект — объект» временно перестаёт быть главным способом организации опыта. Это ещё ничего не говорит о смерти, но показывает, что такие элементы, как отдельность, линейное время, телесная локализация и автобиографический рассказ, не являются обязательным неразложимым набором. Они могут меняться относительно независимо.

Почему я вообще включаю сюда собственные сны, Таро и «Книгу перемен»

Здесь нужен некоторый личный контекст, иначе подобный материал действительно выглядел бы вставленной из ниоткуда эзотерикой. На протяжении долгого времени я сохранял отдельный архив сновидений, воспоминаний, свободных ассоциаций, странных совпадений и некоторых экспериментов с символическими системами. Изначальная задача состояла не в том, чтобы доказать существование какого-либо невидимого мира, а почти в противоположном: не закрывать слишком быстро вопрос о значении происходящего. Сны в этом архиве рассматривались прежде всего как самостоятельный материал психики, причём мои собственные ассоциации с образом имели больший вес, чем готовые сонники или универсальная таблица «если приснилась вода, значит...».

Это важно потому, что некоторые сновидческие пространства обладают очень странным качеством непрерывности. Во сне могут возвращаться реальные квартиры, города, люди из разных периодов жизни, в том числе умершие; место способно измениться до неузнаваемости и всё же оставаться именно «тем самым» местом. Иногда сновидческая фигура производит впечатление такой автономности, что её реплика или поведение действительно удивляют самого сновидца. Это не является свидетельством того, что фигура имеет независимое существование, — мозг постоянно производит результаты, которых сознательное эго заранее не знает. Но феноменологически это важное наблюдение: собственная психика способна переживаться как нечто существенно более широкое, чем контролируемая волей область.

С Таро и китайской «Книгой перемен», или «И-цзин», задача была ещё более специфической. Я использовал их не как способ узнать будущее, а как герменевтический эксперимент — то есть как способ получить действительно случайный символический материал, который заранее не подбирался под вопрос, а затем посмотреть, что произойдёт при его столкновении с текущей жизненной ситуацией. Принцип настоящей случайности здесь был важен: если сначала выбрать подходящую карту, а затем удивиться её точности, никакого эксперимента нет. Иногда же случайный результат оказывался удивительно созвучен внутреннему процессу. Самое простое объяснение этого — пластичность символов и способность человеческого сознания обнаруживать значимые связи в неоднозначном материале. И мне кажется правильным именно здесь остановиться, не превращая точное попадание в сообщение от внешней силы.

Отсюда возникает и отношение к синхронии, которое можно сформулировать довольно просто: причина события может быть совершенно обычной, а его значение — необычным. Если человек в переломный день случайно слышит песню, которая неожиданно становится точным выражением происходящего, вполне возможно, что радио включило её по абсолютно банальной причинной цепочке. Это не отменяет того, что для самого человека совпадение может стать смысловым событием. Значение и физическая причина — разные вопросы. Ошибка начинается там, где необычное значение автоматически принимается за доказательство необычной причинности.

И здесь же появляется образ «Золотой тетради», который в этом тексте используется как предупреждение, поэтому его происхождение стоит объяснить полностью. Когда-то мне приснилась кишинёвская квартира, которую мы с другом снимали перед моим отъездом и которая была связана с довольно хаотичным периодом моей прежней жизни. Во сне я почему-то решил распространять среди примерно той же компании уже нечто совершенно иное — книгу окончательного эзотерического знания — «Золотую тетрадь». Причём даже само название во сне удалось написать с большим трудом, почти как если бы текст сопротивлялся собственному появлению. Позже к образу присоединились мои ассоциации с древним свитком из игры The Elder Scrolls, чтение которого может ослепить человека или погубить его, с Изумрудной скрижалью, "Золотым диском", отправленным в космос и чем-то вроде смертельного золотого укола. Но окончательный смысл образа для меня возник после совсем другого разговора, когда девятнадцатилетний пациент рассуждал об окончательной бессмысленности жизни. Тогда обнаружилась довольно странная симметрия: человек может прийти к выводу, что жить незачем, потому что он ничего в мире не понимает, но можно представить и противоположный предел — окончательное понимание, после которого тоже как будто больше нечего искать.

Именно поэтому «Золотая тетрадь» со временем стала для меня метафорой интеллектуальной опасности: соблазна создать систему, которая наконец объяснит всё. В нашем нынешнем вопросе такая система особенно легко строится. Можно объединить Юнга, околосмертные переживания, сновидения, совпадения, физику времени, психоделический опыт, Таро, религию и философию сознания в одну огромную картину, после чего каждый новый факт начнёт автоматически вставать на заранее приготовленное место. Околосмертное переживание подтвердит систему. Необычный сон подтвердит систему. Совпадение подтвердит систему. Отсутствие совпадения тоже можно объяснить. Эксперимент обнаружил эффект — хорошо. Не обнаружил — значит, применён неправильный метод. Повреждение мозга изменяет сознание — мозг является фильтром. Психоделик изменяет сознание — фильтр ослабевает. После смерти никто не связался — значит, связь устроена не так, как мы ожидали.

Такая теория практически бессмертна, потому что её ничем нельзя убить. Но именно поэтому она перестаёт быть сильной теорией. Всякий раз, когда возникает особенно красивая метафизическая картина, полезно задавать неприятный вопрос: что заставило бы меня признать, что она неверна? Если ответа нет, возможно, перед нами хорошая поэзия, плодотворная символическая система или интересная философия, но не знание о реальности.

Что вообще может представлять собой сознание

Если выйти теперь из нейронауки на уровень философии, вариантов оказывается значительно больше, чем привычная дихотомия «материя или душа». В редуктивном физикализме сознание в конечном счёте является физическим процессом мозга, и после необратимого разрушения этого процесса субъект прекращается. Эмерджентные модели предполагают, что сознание возникает как новое свойство достаточно сложно организованной материи; смерть разрушает организацию, поэтому исчезает и возникшее свойство. Функционализм связывает сознание прежде всего с организацией определённых функций, а не обязательно с конкретным биологическим веществом, из чего теоретически следует возможность сознания на другом носителе, но никак не следует, что такой носитель появляется после смерти человека.

Субстанциальный дуализм наиболее непосредственно спасает личность: существует самостоятельная нематериальная сущность, связанная с мозгом при жизни и способная существовать после него. Проблема в том, что такая модель должна объяснить чрезвычайно точную зависимость личности от физического мозга. Если воспоминания принадлежат нематериальной душе, почему повреждение нескольких кубических сантиметров нервной ткани способно стереть целый период жизни? Если темперамент является свойством души, почему опухоль или травма могут его заметно изменить? Дуализм способен отвечать на эти вопросы, например считая мозг интерфейсом, но тогда снова появляется опасность теории-фильтра, объясняющей любой результат.

Есть нейтральный монизм — идея, что фундаментальная реальность по своей природе не является ни психической, ни материальной в привычном смысле, а и мозг, и сознание представляют собой разные организации чего-то более первичного. Эта линия имеет серьёзную философскую историю от Уильяма Джеймса до Бертрана Рассела и остаётся предметом современной аналитической философии. Расселовский монизм предлагает немного другой ход: физика описывает структуру, отношения и поведение физических вещей, но не обязательно сообщает, какова их внутренняя природа; возможно, именно эта неизвестная внутренняя сторона и связана с феноменальностью.

Панпсихизм идёт дальше и допускает, что элементарная феноменальность является фундаментальным свойством природы. Это не означает, что электрон сидит и думает о своей судьбе. Современный панпсихист скорее скажет, что у фундаментального физического мира существует какая-то предельно простая внутренняя сторона, а богатое человеческое сознание возникает при её сложной организации. Сегодня это вполне серьёзная позиция в аналитической философии сознания, хотя она сталкивается с очень тяжёлой проблемой: каким образом огромное количество элементарных «внутренних сторон» объединяется в одного субъекта.

Космопсихизм предлагает почти обратное: первичным является не множество элементарных центров опыта, а некоторое сознательное целое, внутри которого индивидуальные субъекты являются локальными образованиями. Различные формы идеализма делают сознание ещё более фундаментальным и рассматривают физическую реальность как структуру внутри или посредством сознания. Наконец, есть модели мозга как ограничителя, фильтра или передатчика более широкого сознания. Они особенно соблазнительны для темы смерти, потому что смерть тогда можно представить не как уничтожение сознания, а как исчезновение механизма его локализации.

Но здесь необходимо различать ещё одну вещь. Допустим, панпсихизм или идеализм вдруг оказался истиной. Из этого всё равно не следует моё личное бессмертие. Если сознательность является фундаментальной особенностью реальности, человеческая личность вполне может быть столь же временной конфигурацией этой реальности, как водоворот является временной конфигурацией воды. После исчезновения водоворота вода остаётся, но сам конкретный водоворот больше не существует. Поэтому утверждение «сознание фундаментально» и утверждение «моя биографическая личность продолжится после смерти» находятся очень далеко друг от друга.

Это, пожалуй, один из наиболее важных отрицательных выводов всего исследования. Даже самые благоприятные для сознания метафизические модели не гарантируют сохранения человека.

Юнг: полезен ли он здесь вообще

Юнг интересен мне не потому, что сумел доказать загробную жизнь, — ничего такого он не доказал, — а потому, что его модель психики разрушает довольно наивное тождество между эго и психикой как таковой. Сознательное эго для Юнга является центром того, что человек непосредственно считает собой, но не центром всей психической реальности. Огромное количество содержаний возникает независимо от намерений эго: сны, аффекты, фантазии, символы, внезапные решения, комплексы. Самость в этой системе обозначает не тайную бессмертную душу, а принцип более широкой психической целостности, по отношению к которой эго занимает ограниченное место.

В поздних работах Юнг действительно приближался к значительно более сильным утверждениям. Его интересовали синхронистичность, психоидный уровень, идея unus mundus — «единого мира», из которого психическое и материальное могут возникать как два аспекта, — и сама возможность того, что психика не полностью подчиняется нашему привычному представлению о пространстве и времени. Он размышлял и о смерти, причём нередко допускал, что человеческой психике имеет смысл строить отношение к возможности продолжения так же серьёзно, как если бы впереди действительно существовал неизвестный этап.

Но здесь стоит сохранить жёсткую маркировку. ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ ГИПОТЕЗА: наше сознательное эго не исчерпывает психику. Она вполне содержательна и без всякой метафизики. СИМВОЛИЧЕСКАЯ ГИПОТЕЗА: смерть можно понимать как окончательное лишение эго его претензии быть центром всего существования человека. Это уже герменевтика. МЕТАФИЗИЧЕСКАЯ ГИПОТЕЗА: психическое действительно существует на уровне, не полностью ограниченном пространством и временем. Эмпирически это не доказано.

Тем не менее в юнговской модели существует важная практическая интуиция: если смерть прежде всего разрушает привычное эго, то подготовка к смерти отчасти совпадает с подготовкой к тому, чтобы не считать это эго единственной формой собственного существования. Даже если никакой посмертной психики нет, такая позиция может уменьшить конфликт между человеком и фактом собственной конечности. Если же продолжение существует, она теоретически могла бы оказаться ещё более существенной.

Почему разные религии говорят о смерти настолько похоже

Сравнивать эсхатологии — учения о смерти, посмертном состоянии и окончательной судьбе человека — интересно не для того, чтобы проголосовать за самую правдоподобную религию. Интереснее посмотреть, какие структуры человеческое воображение снова и снова создаёт вокруг смерти.

В христианстве смерть не сводится к существованию бесплотной души на облаке. Классическая модель включает продолжение личности, суд, отношение человека к прожитой жизни и в конечном счёте воскресение — то есть восстановление целостного человека, а не окончательный отказ от телесности. В платонизме и неоплатонизме сильнее мотив освобождения души от телесной ограниченности и её возвращения к более фундаментальному порядку. Буддизм предлагает принципиально иную конструкцию: если неизменного Я вообще не существует уже при жизни, то продолжение причинной последовательности после смерти не обязано означать перенос вечной индивидуальной сущности.

Особенно любопытна тибетская традиция промежуточных состояний, обычно известная на Западе благодаря «Тибетской книге мёртвых». В ней умирающий или умерший сталкивается с чрезвычайно убедительными явлениями, а задача заключается не столько в том, чтобы правильно выбрать географический маршрут по загробному миру, сколько в распознавании природы возникающего опыта и отказе от цепляния за него. Индуистские системы варьируются от довольно личностного продолжения до представления, что отдельное сознание в конечном счёте оказывается выражением более фундаментального сознания. В даосских традициях значительно сильнее мотив превращения и изменения формы, в шаманских — путешествия, перехода границы, встречи с умершими или предками.

Если удалить богословские детали, снова и снова возникают примерно одни и те же мотивы: отделение от тела, изменение пространства, переход или путешествие, встреча с умершими, свет, суд или обзор собственной жизни, потеря прежней идентичности, промежуточное состояние, растворение или возвращение к источнику. И вот тут чрезвычайно легко воскликнуть: «Не могут же все культуры независимо придумать одно и то же, значит, они описывают реальность». Могут. У всех людей примерно одинаковая нервная система, телесность, привязанность к родителям и детям, страх исчезновения и необходимость представить переход из известного состояния в неизвестное. Поэтому общая человеческая биология и общая экзистенциальная структура смерти вполне способны порождать повторяющиеся символы.

Однако и полностью обесценивать это повторение не обязательно. Даже если образ пути является продуктом человеческой психики, он сообщает нечто важное о том, как именно сознание переживает предел собственной формы. И когда сходные структуры появляются не только в религиях, но также в снах, психоделических состояниях, предсмертных видениях и околосмертных переживаниях, это заслуживает герменевтического анализа. Просто герменевтика отвечает на вопрос о структуре и смысле опыта, а не выдаёт визуальную карту загробного мира.

Имеет ли вообще смысл «вечность после смерти»

Одна из наиболее странных ошибок нашего воображения заключается в том, что человек представляет собственное небытие как очень длинное событие. Я умру, затем будет темно, потом пройдёт тысяча лет, миллион, миллиард, а я всё это время буду почему-то отсутствовать. В этой картине незаметно сохранён субъект, который переживает собственное отсутствие. Но если физикалистская модель верна и субъективность действительно прекращается, то никакой бесконечной пустоты не переживается. Для того чтобы время субъективно длилось, должно существовать изменение состояний некоторого субъекта. Если субъекта нет, миллиард лет после вашей смерти не ощущается длиннее, чем миллиард лет до вашего рождения.

Это достаточно сильный аргумент против страха именно вечного небытия, хотя вовсе не против страха самого умирания, потери близких или незавершённой жизни. Небытие не является тёмной комнатой. Тёмная комната уже является переживанием.

С другой стороны, если представить, что какая-то субъективность всё-таки продолжается, совсем не очевидно, что к ней применима наша обычная временная схема. Феноменология давно показывает, что субъективное время строится самим сознанием. Гуссерль описывал настоящее как структуру, уже включающую удержание только что прошедшего и ожидание непосредственно наступающего; Бергсон противопоставлял измеряемому времени часов качественную длительность живого опыта; Хайдеггер связывал человеческое существование с временной направленностью на собственные возможности и смерть. Эти философские модели совершенно различны, но объединяет их одно: переживаемое время не тождественно положению стрелки на часах.

Сны, психоделические состояния и некоторые медитативные состояния подтверждают это на феноменологическом уровне. Время может казаться замедленным, ускоренным, циклическим или вовсе потерять обычный смысл. Но, как уже говорилось, у нас нет хороших оснований делать из этого вывод о бесконечной субъективной длительности в последнем мгновении мозга. Максимум, который разумно утверждать: если посмертное сознание существует и если механизм времени в нём отличается от мозгового, понятие «потом» может оказаться гораздо менее очевидным, чем мы сейчас думаем.

Некоторые физические интерпретации времени, например так называемая блок-вселенная, где прошлые, настоящие и будущие события рассматриваются как части единой четырёхмерной структуры пространства-времени, иногда тоже используются для утешительной идеи «в каком-то смысле мы существуем всегда». Но это слишком быстрый переход. Даже если событие моего детства имеет определённый онтологический статус в четырёхмерной Вселенной, отсюда не следует, что после смерти существует субъект, который может снова войти в собственное детство. Физическая теория времени и теория личного сознания — разные вещи.

Какие варианты вообще остаются

После всего вышесказанного бинарный выбор «либо я живу после смерти совершенно так же, либо абсолютное ничто» выглядит слишком грубым. Есть по меньшей мере несколько логически различных моделей.

Первая и самая экономная — полное прекращение субъективности. Работает мозг — существует человек; интеграция необратимо разрушена — последовательность переживаний заканчивается. Эта модель лучше всего соответствует прямой зависимости психики от мозга и не требует дополнительных сущностей. Её слабое место состоит не в отсутствии нейробиологических данных, а в том, что мы всё ещё не знаем, почему конкретная физическая организация вообще обладает внутренней субъективностью. Но неизвестность механизма не делает сам прогноз слабым: если исчезает известный нам необходимый носитель индивидуального сознания, разумно ожидать исчезновения данного сознания.

Вторая модель — финальный субъективный мир умирающего мозга. Здесь большая часть необычных переживаний возникает в переходной зоне: внешний сенсорный мир исчезает, нормальная телесная модель рассыпается, память и внутренние ожидания становятся определяющими, а остаточная или восстанавливающаяся мозговая деятельность создаёт чрезвычайно богатый внутренний опыт. На мой взгляд, такая модель не просто возможна, а достаточно вероятна по крайней мере для некоторой части людей, сообщающих околосмертные состояния.

Третья — крайне растянутое субъективное время последнего переживания. Логически она возможна, но эмпирически значительно слабее первых двух. Мы знаем, что субъективное время пластично, но не знаем механизмов, способных превратить секунды в субъективную вечность.

Четвёртая — сохранение полноценной индивидуальной личности. Это классическая модель души: память, узнавание близких, характер и центр Я переживают смерть. Она лучше всего соответствует многим религиозным ожиданиям, но сталкивается с наибольшей проблемой носителя информации. Доказательств того, что воспоминания способны существовать независимо от мозга, сегодня недостаточно.

Пятая — сохранение субъективности при частичном распаде личности. Мне она кажется философски значительно интереснее. Мозг в таком случае организует фундаментальную способность переживания в конкретного человека; смерть уничтожает индивидуализирующую конструкцию, но не обязательно саму феноменальность. Тогда могут исчезнуть значительные части памяти, социальное имя, телесная отдельность и привычный характер, но сохраниться некая форма присутствия. Именно здесь вопрос «жив ли человек?» становится почти некорректным, потому что продолжившееся сознание уже не полностью тождественно человеческой личности.

Шестая — возвращение локального сознания в более общее поле сознания. Она естественно появляется в космопсихизме, идеализме, неоплатонизме и мистических традициях. Её сила — философская способность связать опыт растворения эго, единства и религиозный мотив возвращения к источнику. Её слабость — практически отсутствие специфических экспериментальных предсказаний.

Седьмая модель допускает, что сознание является фундаментальным свойством реальности, а мозг временно локализует его, но после разрушения мозга вовсе не обязана сохраняться никакая личная перспектива. Это своего рода «сознание есть, меня нет». С человеческой точки зрения такое бессмертие выглядит довольно двусмысленно.

Наконец, можно допустить восьмую возможность: после смерти существует форма субъективности настолько отличная от человеческой, что наши слова «жизнь», «место», «время», «внешний мир» и даже «отдельное Я» просто плохо к ней применимы. Это наиболее неопределённая модель и поэтому легко превращается в нефальсифицируемую пустую оболочку, но логически исключить её мы не можем.

А теперь допустим, что сознание действительно не уничтожается смертью

Здесь я сознательно меняю режим рассуждения. Всё последующее не является выводом науки. Это ГЕРМЕНЕВТИЧЕСКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ: временно предположим, что после необратимой смерти мозга какая-то субъективность всё-таки остаётся, и попробуем понять, какая её форма меньше всего противоречила бы всему рассмотренному выше.

Я бы прежде всего отказался от идеи буквального перемещения маленького нематериального человека из одного физического пространства в другое. Если нет органов чувств и тела, нет оснований предполагать обычное пространство в том виде, каким его организует мозг. Но феноменальное пространство — ощущение «здесь», «там», движения, приближения, присутствия — теоретически вполне может существовать. Сон показывает, что переживаемое пространство способно возникать без непосредственного соответствия окружающей физической геометрии. Поэтому гипотетическое посмертное пространство могло бы скорее напоминать внутреннюю пространственность опыта, хотя слово «внутренняя» здесь тоже начинает терять смысл, если нет внешнего тела, относительно которого можно провести границу.

Тело, вероятно, было бы ещё менее устойчивым. Мы уже знаем, что ощущение тела является моделью, а фантомная конечность демонстрирует, что переживаемое тело может сохраняться даже после физической утраты части организма. Поэтому в переходном состоянии человек вполне мог бы какое-то время ощущать привычное тело, затем — тело совершенно другого качества или вообще отсутствие телесной границы. Описания выхода из тела, сновидения и психоделическое растворение эго дают аналогии, но ни одно из них не следует принимать за буквальную модель.

С памятью всё значительно хуже. Если индивидуальная память действительно полностью зависит от мозга, после смерти она должна исчезнуть. Чтобы воспоминания сохранились, требуется неизвестный ненейронный способ хранения информации. Это одно из наиболее серьёзных возражений против личного бессмертия, и никакой красивой метафизикой его нельзя просто убрать. Поэтому, если гипотетическое продолжение всё-таки существует, я счёл бы более правдоподобным частичное или радикальное изменение памяти, чем идеальное сохранение биографии.

Отсюда следует и неприятный вопрос о близких. Предсмертные видения и околосмертные переживания довольно часто включают умерших родственников, но мы не знаем, кто именно в них присутствует — реальные независимые личности или чрезвычайно убедительные модели значимых людей, создаваемые собственным сознанием. Если продолжение личности после смерти возможно, встреча и узнавание близких логически тоже возможны. Но здесь у нас особенно мало оснований повышать вероятность только потому, что сама картина привлекательна.

Чувство отдельного Я, напротив, выглядит одним из наиболее вероятных кандидатов на трансформацию. Оно слишком тесно связано с телесной перспективой, памятью и постоянным моделированием собственной границы. Если всё это исчезает, сохранение прежнего «я стою здесь, а мир находится напротив меня» совсем не очевидно. И именно поэтому некоторые мистические описания растворения субъекта представляют философский интерес: возможно, они показывают не загробный мир, а уже при жизни демонстрируют одну из форм сознания, где отдельность перестаёт быть обязательной.

Что касается боли, обычная физическая боль требует функционирующей нервной системы и мозга. После необратимой смерти мозга телесная боль в медицинском смысле невозможна. Нельзя, однако, сделать из этого метафизический вывод, что гипотетическое внебиологическое сознание вообще неспособно к отрицательным переживаниям, потому что мы ничего не знаем о таком сознании. С паническим страхом ситуация похожая: привычная паника глубоко укоренена в телесных реакциях, интероцепции, выбросе медиаторов стресса. При полном исчезновении тела именно эта физиологическая машина страха должна прекратить работу. Возможна ли другая форма страдания — неизвестно.

Если попытаться сравнить гипотетическое состояние с известными аналогами, оно, вероятно, не было бы ни сном, ни осознанным сновидением, ни психоделическим состоянием. Сон показывает возможность автономного мира. Осознанное сновидение — возможность сохранять метапозицию внутри такого мира. Психоделический опыт — возможность потерять границы эго, не потеряв всякое переживание. Медитативные состояния показывают, что внутренняя речь и привычное самокомментирование не являются необходимым условием всякой осознанности. Околосмертные переживания демонстрируют чрезвычайно высокую субъективную убедительность состояния при тяжёлой физиологической угрозе. Каждое из них может быть кусочком аналогии, но ни одно не является фотографией смерти.

Если же всё-таки попытаться дать этому образ, наиболее когерентная метафизическая модель выглядела бы для меня не как продолжение человека в другой комнате, а как постепенное снятие слоёв, которые сейчас кажутся самим существом человека: сначала тело, затем обычная пространственная локализация, затем линейная биографичность, возможно память, возможно отделённость. Остаётся ли после этого нечто, что имеет право сказать «я»? Именно этого мы не знаем.

И к чему тогда готовиться

Здесь интересным образом начинают сходиться системы, которые в метафизике совершенно друг с другом не согласны. Христианская традиция приготовления к смерти говорит о примирении, покаянии, прощении, завершении отношений и отказе от окончательного владения собственной жизнью. Юнгианская индивидуация учит переставать считать сознательное эго всей психикой, встречаться с вытесненным и не сохранять личность исключительно за счёт постоянного исключения неприятных её частей. Тибетская традиция промежуточных состояний делает центральным навыком способность не цепляться за возникающие явления и не отождествляться с каждым из них как с абсолютной реальностью.

Если удалить богословские формулировки, получается довольно современная инструкция: человеку полезно уметь переносить разрушение привычной модели мира без немедленной панической попытки вернуть всё обратно.

Если собственное тело вдруг перестаёт ощущаться так, как раньше, — это не обязательно повод бороться именно за прежнюю телесную картину. Если появляется образ умершего родственника, нет необходимости моментально решать, является ли он галлюцинацией или действительно пришёл встретить вас. Если изменяется время, можно не требовать от него снова стать часами. Если начинает исчезать привычное чувство себя, нет необходимости считать, что само это изменение является чем-то ужасным. Оно может быть обычным последствием умирания мозга; если же более радикальные гипотезы когда-нибудь окажутся верны, возможно, оно является частью самого перехода.

Разумеется, всё это значительно легче писать здоровому человеку, чем осуществить в ситуации физиологической катастрофы. Никто не гарантирует умирающему ясное медитативное сознание. Возможны делирий, возбуждение, одышка, боль, спутанность и глубокая бессознательность. В клинической практике страдания умирающего прежде всего требуют нормальной паллиативной помощи, а не философии. Но там, где сознание сохраняется, определённая внутренняя позиция всё-таки может иметь значение.

Я бы обозначил её как способность сказать себе: «Я не обязан сейчас знать, что именно происходит. Мне достаточно присутствовать при том, что происходит».

Это существенно отличается от идеи «всё происходящее только иллюзия». Мы не знаем, иллюзия ли оно. Это также отличается от религиозной установки «я уже знаю, кто меня сейчас встретит». Именно необходимость немедленно определить происходящее как свет Бога, работу нейронов, сон или переход в иной мир может оказаться лишней.

Интересно, что такая позиция остаётся разумной при противоположных метафизических сценариях. Если физикализм прав и субъективность вскоре закончится, никакое отпускание не приведёт к худшему исходу. Если же что-то продолжается, способность не цепляться за исчезающую конфигурацию собственной личности теоретически может оказаться именно тем навыком, который нужен при радикальном изменении формы опыта.

Что заставило бы меня изменить выводы

Чтобы не закончить очередной «Золотой тетрадью», надо сформулировать условия поражения наших гипотез.

Представление о полном мозговом происхождении индивидуального сознания оказалось бы серьёзно подорвано, если бы мы многократно и проспективно наблюдали получение людьми специфической новой информации в период, когда убедительно исключены достаточная для восприятия мозговая деятельность, сенсорный доступ, последующее обучение и информационная утечка. Особенно сильным результатом была бы воспроизводимая передача информации после корректно установленной смерти мозга. Ничего подобного сегодня нет.

Гипотеза независимого продолжения личности, наоборот, становится всё менее необходимой, если компоненты околосмертного опыта всё точнее предсказываются из физиологического состояния, если строгие исследования скрытого восприятия продолжают давать отрицательные результаты, если феномены медиумизма и «прошлых жизней» исчезают при независимых воспроизведениях с сильным контролем. Такие результаты не могли бы логически доказать абсолютное небытие после смерти — отрицательное метафизическое утверждение вообще трудно доказать, — но гипотеза продолжения становилась бы всё более избыточной.

Ещё сложнее с идеализмом, космопсихизмом и моделями мозга как фильтра. Их главный недостаток состоит в том, что они зачастую переживают любой возможный результат. Пока такая теория не способна назвать эксперимент или наблюдение, которое было бы для неё действительно плохой новостью, её следует рассматривать прежде всего как метафизическую схему, а не установленную картину мира.

Что мы в итоге действительно можем сказать

Достаточно уверенно мы знаем, что человеческая личность в известной нам форме радикально зависит от мозга. Достаточно уверенно знаем, что смерть является процессом, а не мгновенным выключением, и что во время тяжёлой физиологической катастрофы мозг может проходить через сложные, иногда неожиданно организованные состояния. Достаточно уверенно знаем, что околосмертные переживания, предсмертные сновидения и эпизоды неожиданной ясности существуют как феномены человеческого опыта, хотя их происхождение и особенно метафизическая интерпретация остаются спорными. Современная нейробиология уже способна предложить весьма сильное естественное объяснение значительной части формы таких переживаний.

Вероятным мне кажется то, что при умирании обычная модель человека и мира способна распадаться неодновременно: может измениться телесность, пространство, время, чувство отдельности, память. Если мозг ещё сохраняет достаточную активность, эта дезорганизация может не давать пустоту, а наоборот, порождать чрезвычайно богатый внутренний мир. По крайней мере часть околосмертных переживаний, скорее всего, относится именно к такой переходной области.

Возможно, но не доказано, что феноменальность сама по себе не исчерпывается известной мозговой организацией. Трудная проблема сознания и отсутствие окончательной теории отношения между физическим процессом и субъективностью действительно оставляют метафизическое пространство открытым. Но это пространство нельзя заполнять любым ответом только потому, что ответ красив.

Ещё менее доказано продолжение индивидуальной личности. Именно здесь, на мой взгляд, многие разговоры о бессмертии оказываются слишком самоуверенными. Если мы вообще допустим сохранение сознания, гораздо легче философски защитить возможность сохранения некоторой субъективности, чем сохранение полного биографического человека.

Маловероятными мне кажутся примитивные модели загробной жизни, где всё устроено почти как здесь: те же люди, те же характеры, полноценная память, обычное пространство и линейное время, хотя мозг, который при жизни всё это поддерживал, почему-то больше не нужен. Не исключёнными логически, а именно плохо обоснованными.

И настоящей загадкой остаётся не столько тоннель, свет или фигура умершей бабушки — подобные вещи нейробиология постепенно учится объяснять, — сколько сам факт, что существует внутренняя сторона реальности. Почему вообще есть кому видеть тоннель? Почему существует переживание вместо одного физического процесса? Возможно, однажды вопрос окажется поставлен неправильно и растворится в новой теории. Возможно, он действительно указывает на неполноту нашего нынешнего представления о материи. Сегодня мы этого не знаем.

Наиболее когерентная на сегодняшний день модель

Если попытаться собрать всё в одну картину, не выбрав физикализм заранее, но и не используя неизвестность как лицензию на метафизическую фантазию, я бы реконструировал процесс следующим образом.

Человеческое сознание при жизни существует как чрезвычайно сложная биологически организованная перспектива. Мозг связывает ощущения тела, память, пространство, время, эмоциональную значимость, социальную историю и непрерывное чувство «это происходит со мной» в относительно устойчивого человека. Эта конструкция настолько стабильна в повседневности, что кажется нам чем-то простым и неделимым.

При умирании конструкция начинает терять устойчивость. В зависимости от причины смерти человек может достаточно быстро потерять сознание или пройти через промежуточные состояния. Снижение кровоснабжения мозга, недостаток кислорода, изменение кислотности, нарушение работы сенсорных систем и нейромедиаторов способны ослабить обычную привязку переживания к внешнему миру. Телесная перспектива может измениться. Внутренние модели и память способны приобрести большую автономность. В результате теоретически возникает мир, который субъективно не менее, а иногда и более убедителен, чем обычная действительность: пространство, присутствия, умершие люди, движение, обзор жизни, свет, исчезновение времени. Все эти феномены возможны внутри ещё функционирующего, хотя и тяжело нарушенного мозга.

Если кровообращение восстанавливается, часть происходившего может впоследствии войти в память как околосмертное переживание. Если восстановление невозможно и мозг необратимо теряет способность поддерживать интегрированную деятельность, здесь заканчивается наша эмпирическая линия. Мы больше не имеем доступа к данным от первого лица.

Наиболее экономный научный прогноз говорит, что на этом заканчивается и сам индивидуальный субъект. На сегодняшний день это, на мой взгляд, наиболее вероятная отдельная гипотеза, если требуется выбрать одну и руководствоваться преимущественно эмпирическими данными.

Но я бы не превращал её в доказанную метафизическую истину. Мы знаем, что мозг необходим для известной нам личности; мы не знаем окончательно, является ли он также онтологическим источником самой феноменальности. Поэтому остаётся открытой более слабая и гораздо менее доказанная возможность: мозг не создаёт субъективность целиком, а организует её в индивидуальную человеческую форму.

Если эта возможность верна, то наиболее последовательной мне кажется не модель бессмертного земного эго, а радикальная трансформация субъекта. Исчезает тело как физический носитель, вероятно меняется или распадается автобиографическая память, теряет значение социальное имя, может исчезнуть привычное линейное время, ослабевает граница между субъектом и миром. Что именно остаётся после снятия этих слоёв — способность переживать, безличное присутствие, более широкий субъект или вообще ничего — сегодня неизвестно.

Получается странная асимметрия. Наука довольно хорошо позволяет предсказывать смерть человека как биографической конструкции, но значительно хуже отвечает на вопрос о метафизической судьбе самой субъективности.

И, пожалуй, как раз здесь проходит нынешняя граница сегодняшнего знания.

Если я умираю сегодня — что, по всей вероятности, произойдёт со мной?

Если сказать всё это без академического языка, то я представляю дело примерно так.

Сначала мой обычный мир, скорее всего, начнёт исчезать. Возможно, это произойдёт очень быстро и я почти ничего не замечу. Возможно, если мозг будет некоторое время находиться в промежуточном состоянии, появится очень странный опыт: изменится тело, исчезнет привычное ощущение пространства, время начнёт вести себя иначе, возникнут яркие воспоминания или люди, которых давно нет. Всё это может ощущаться совершенно реально. Само ощущение абсолютной реальности ничего ещё не доказывает, потому что мозг способен создавать такие состояния.

Если я вдруг увижу умершего человека, я не смогу в этот момент узнать, действительно ли это он или чрезвычайно убедительный образ моей собственной психики. Мне и не обязательно это решать. Если мне покажется, что я вышел из тела, я тоже не буду знать, произошло ли реальное отделение сознания или разрушилась мозговая модель телесной локализации. Самое рациональное в такой ситуации — не спешить с онтологией.

Дальше существует граница, за которой наше знание заканчивается. Если после необратимой смерти мозга сознание прекращается, никакой вечной темноты мне не предстоит. Я не окажусь в пустоте на триллионы лет. Чтобы ждать триллион лет, надо существовать. Субъективная последовательность просто закончится.

Если же сознание каким-то образом не заканчивается, я считаю маловероятным, что всё будет продолжаться совершенно так же, только без тела. Скорее следует быть готовым к тому, что именно привычный Дмитрий — биография, социальные роли, тело, характер, внутренняя речь и, возможно, существенная часть памяти — окажется формой, которая была необходима для этой жизни, но не обязана сохраняться дальше.

И тогда самым полезным внутренним качеством будет, вероятно, не знание правильной карты загробного мира. Не способность убедить себя, что впереди обязательно свет. И не попытка до последней секунды восстановить исчезающий контроль.

Полезнее другое: уметь не цепляться за форму только потому, что она была единственной формой, которую я знал.

Если исчезает тело — не обязательно пытаться вернуть ощущение тела любой ценой. Если возникает страшный или прекрасный образ — можно сначала позволить ему быть образом. Если исчезает привычное Я — возможно, не следует автоматически считать, что исчезновение его границ уже само по себе является катастрофой. Если же вслед за этим не останется вообще ничего, никакого страдания от собственного отсутствия уже тоже не будет.

Поэтому, если мне нужно было бы оставить самому себе одну мысль на этот момент, я сформулировал бы её примерно так:

Не пытайся немедленно решить, что происходит. Не цепляйся за то, что уже исчезает. Смотри, пока есть кому смотреть. Если появляются образы — пусть появляются. Если исчезает тело — не обязательно возвращать его силой. Если исчезает привычное чувство себя — не делай заранее вывод, что происходит нечто ужасное. Возможно, это просто работа умирающего мозга. Возможно, за этим ничего нет. Возможно, наше представление о сознании неполно и процесс продолжится в форме, которую сейчас невозможно нормально вообразить. Но бороться за сохранение каждой детали сегодняшнего Я не выглядит разумной стратегией ни в одном из этих вариантов.

Именно поэтому мне в конечном счёте кажется более важным не выяснить заранее, как выглядит посмертный мир, а научиться выдерживать неизвестность, не превращая её немедленно ни в религиозную уверенность, ни в материалистическую уверенность.

Возможно, после смерти действительно ничего нет.

Возможно, существует какая-то форма продолжения, но это продолжение совсем не похоже на нашу фантазию о бессмертной личности.

Сегодня у нас нет достаточных оснований выбрать второй вариант вместо первого.

Но и окончательно превратить первый вариант из лучшей научной рабочей гипотезы в доказанную теорию самой природы сознания мы пока тоже не можем.

На этом месте, в общем-то, и стоит остановиться, потому что следующая страница очень легко становится той самой «Золотой тетрадью» — книгой, в которой мы наконец объяснили всё и именно поэтому перестали замечать, что часть объяснённого нами мира существует только внутри самой книги.